Лея Народицкая

Разноцветными камешками рассыпаны наши воспоминания. Драгоценный, полудрагоценный, а вот совсем простой. Да он на первый взгляд такой, а присмотритесь и припомните... Так случилось и с Леей Народицкой и получился яркий рассказ о еврейских традициях, местечковом быте, а значит и о нас с вами, потому что мы все родом оттуда.

Фейга-революционерка, Коп-тохес и другие.

Мои мама и папа, благословенна их память, поженились в 1912 году на станции Авдеевка Екатерининской железной дороги. Мамино детство прошло в Белоруссии на окраине Витебска, в деревянном домике поселка Песковичи или Пешковичи, как это звучало на местном наречии. Мамины воспоминания начинались всегда с одного и того же момента, когда в доме ее деда – ребе Соломона Михлина – начался переполох, а начался он по той причине, что ее мама, а моя бабушка Фейга, тогда еще совсем молодая, наотрез отказалась сбрить свои шикарные каштановые волосы и надеть парик. Ребе Соломон, отец ее мужа Арона, негодовал, вся семья разбилась как бы на два лагеря: по одну сторону встала молодежь – старший сын Натан с женой и Арон с Фейгой, по другую монолитом стоял ребе Соломон со своим мнением, имеющим последнюю инстанцию.

Его жена, тихая и трудолюбивая Хана, помалкивала, не встревая в баталии. Ей хватало домашних забот и больных зубов, которые беспрестанно мучили ее. И если уж она на что-то жаловалась, то только на зубную боль; тогда ее мудрый Соломон, выслушав жалобы, весомо произносил:

- Хана, что ты такое говоришь? Зубы болят! Да как они могут болеть, если зубы – это же кость! – и выразительно стучал пальцами по своим зубам.

Невестке Фейге при каждом удобном случае он напоминал, что Бог ее непременно покарает за непослушание. Фейга отмалчивалась, аккуратно и сноровисто выполняя домашнюю работу и ухаживая за моей мамой, маленькой Сонечкой. Соседи тоже считали своим долгом при встрече напомнить Фейге, да и свекрови Хане о ее непослушании. Хана больше молчала, но иногда эти сплетницы доводили ее и она уходила шепча:
- Быйзе холыймес аф аере кеп!
Что по-русски означало не что иное как: " Страшных снов на ваши головы!”.

Песковичи было трудовым местечком и в нем так же, как и всюду процветали ремесла, домик к домику жили сапожники, портные, плотники, маляры и даже художники. Жили дружно и плотно, как одна большая семья. Были в Песковичах и свои доморощеные юмористы и именно кто-то из них приклеил к моей бабушке прозвище и она стала Фейгой-революционеркой, хотя ее революционные действия дальше пресловутого парика не распростанялись. Кличка была и у Меира, сапожника с соседней улицы, он-то и был достопримечательностью местечка, за его малый рост в памяти местечка он остался как Коп-Тохес и уж на любой ярмарке или собрании стоило только произнести его прозвище, как все окружающие понимали, что речь идет о Песковичах.

Так проходили дни, месяцы и годы дореволюционной жизни Песковичей, но жить становилось все труднее – не хватало работы. Нужда то и дело заглядывала и в дом ребе Соломона, его старший сын Натан, прекрасный маляр, остался без работы и, не долго думая, собрал свое семейство и уехал на юг России в Юзовку, где, поговаривали, стали открывать новые каменноугольные шахты, а значит, строили жилье для рабочих, а как же можно строить без умелых евреев-ремесленников. Натан уехал и как будто растворился в дали, в которую упиралась пыльная дорога, начинающаяся за последним домом местечка. Наконец дождались весточки и от него. Добрые люди, которые были в тех краях, рассказывали, что Натан хорошо устроился, построил собственный дом и даже собирается открывать строительную контору. Арону же и Фейге жилось все труднее, и Арон решился попросить брата о помощи, написал письмо, вскоре пришел ответ, только писал не Натан, а его старший сын Илья, который к тому времени уже возглавлял их строительную контору. Илья писал, что с Натаном приключилась беда, он так много сил приложил, чтобы создать контору и разбогатеть, что когда это все у него получилось и он разбогател, то нервы его не выдержали и он слегка свихнулся. Нет, он не буйствовал и не пугал окружающий, он впал в детство, был тих и только неназойливо приставал ко всем и советовал ничего не жалеть. Так он надоедал кухарке, которая месила тесто, беспрестанно повторяя:
- Сыпь муку, сыпь, не жалей, денег хватит, - и так по любому поводу.
Поэтому делами занимался Илья, его контора обслуживала строительство Екатерининской железной дороги. В письме он особо не приглашал Арона, но и не отговаривал от приезда. Арон с Фейгой, собрав нехитрые пожитки и взяв самое ценное – золотце Софочку, двинулись в путь. Илья принял их не очень тепло, оказавшись важным и высокомерным, но работу дал.

Арон поселился с семьей на станции Авдеевка и возглавил бригаду маляров. Дед мой был не просто маляр, а маляр-альфрейщик, то есть , ему были подвластны фигуры высшего пилотажа. Его лепные работы из алебастра на потолках и карнизах вызывали восхищение – можно было часами смотреть на эти плоды и цветы, выполненные его умелыми руками. Были у деда и рисунки, и небольшие картины, писанные маслом, но свои альфрейные работы он любил больше всего.

Для каждой лепнины делалась специальная форма, а уж потом заливали ее алебастром, конечно, такую красоту не могли себе заказывать простые рабочие и поэтому работы моего деда были в богатых домах и больших залах станционных помещений.. Постепенно работы деда Арона стали популярны и от заказов не было отбоя, особенно много заказывала Екатерининская дорога. Арон всю неделю ездил по строительным объектам и лишь на пятницу и субботу возвращался домой. Накануне субботы готовили гефилте фиш, курицу с кнейдлах, цимес и, конечно, леках. Готовилось все с любовью и с учетом язвы Арона, заработанной частыми разъездами и капризами требовательных клиентов. Поэтому все острое приходилось исключать. А какой еврейских обед без специй и традиционного шабатного вина?

Но приходилось беречь здоровье. И в этот раз после посещения синагоги вся небольшая семья Михлиных расселась за столом, чтобы достойно встретить еще одну субботу, как вдруг Арон встал из-за стола и направился в коридор, там он что-то достал из своего чемоданчика, и тут Фейга увидела в его руках небольшой флакончик с жидкостью цвета крепкого чая, он молча налил в рюмку и выпил.

Слова застряли в горле Фейги-революционерки, ей казалось, что она хорошо знает своего мужа, и вот доработался, мелькнуло в ее голове.
- Арон, тебе же нельзя – выдохнула она.
- Не волнуйся. Я знаю, но это мне поможет.
- Ты сошел с ума! - и торжество субботы стало меркнуть в ее глазах.
- Да это же не вино, - рассмеялся Арон, довольный тем, что его здоровье так волнует Фейгу.
- Вот сейчас закушу и расскажу все по порядку.
- Как вы знаете, мы только что закончили большую работу в доме у начальника станции Ясиноватая Казимира Сигизмундовича Тхоржевского - имя начальника Арон выговаривал старательно, словно раскладывал пасьянс из трудно произносимых слов. – Работа того стоила, чтобы постараться, но не обошлось и без волнений. Правда, за все эти треволнения я получил этот напиток, а точнее, лекарство от моих цорес.

- Да, но как альфрейные работы у господина начальника– все еще не могла понять Фейга. –связаны с твоей язвой?.
- Не путай меня, Фейга, все по порядку.
- Может сначала поедим?
- Конечно, конечно, - согласился Арон, с аппетитом похрустывая куриной косточкой.
После обеда , уютно устроившись на диване, Фейга и Сонечка внимательно слушали продолжение рассказа.
- Как только я получил заказ от господина начальника, - продолжал Арон, - Я направил к нему своего лучшего мастера Файвела, ты его знаешь, - обратился он к Фейге,- Чтобы он как можно лучше все осмотрел, снял размеры, без этого мы не приступаем к работе. Он поехал к ним домой, но не прошло и пару часов, как Файвел вернулся страшно расстроенный. На все мои расспросы он только и мог выговорить, что Тхоржевский его грубо обругал и выгнал. Я никак не мог понять, как такое могло произойти? Файвел был не только лучшим работником, но и тихим, скромным человеком, с такой-то оравой, как его семья и вдруг остаться без хорошего заказа, это было не только для него, но и для меня настоящей трагедией.

Что же случилось, чем он мог вывести из себя всегда такого важного и вежливого пана Тхоржевского? Но долго ломать голову мне не пришлось , не пришло и получаса, как меня вызвали к пану Тхоржевскому, он был в ярости, щеки его раздувались. От его вида мне захотелось спрятаться под стол. Не дав мне раскрыть рта, он разразился такими ругательствами, среди которых “жид и пся крев” были просто ласковыми словами. Увидев мою полную растерянность, он немного успокоился и вдруг сказал с необыкновенной нежностью.
- Она такая кроткая, такая добрая, как можно обижать ее.
Я никак не мог понять, о ком идет речь, но задавать вопросы не осмеливался.
- Как он мог обидеть ее, она так страдает от своего недостатка.
Тут я наконец попытался вставить слово:
- Пан Тхоржевский я не могу ничего понять, кого мог обидеть Файвеле, этот тихоня.
- Он обидел мою жену, мою дорогую Зосю, да еще как: вместо того, чтобы внимательно выслушать все ее указания, он стал ее передразнивать.
- Файвеле мог какого-то передразнивать, этого не может быть?! Я клянусь Вам!
- Как это не может, моя бедная Зося, она так страдает от этого своего недостатка. Видишь ли, она немного заикается. А он, этот ваш деревенщина, смел ее передразнивать!
И тут до меня дошло, боже мой!
- Погодите, пан Тхоржевский, он совсем не передразнивал вашу жену, мой работник Файвеле - тоже заика.
Тхоржевский остолбенел:
- Как, он тоже заика?!
- Конечно, и как все заики очень этого стесняется, поэтому очень неразговорчив, но это никогда не мешало делу.
- Погодите здесь , - вдруг сказал он и вышел из кабинета. Через некоторое время он вернулся с миловидной женщиной.
- Это моя Зося, - представил он ее.
Зося, волнуясь, говорила нараспев, но ее заикание мешало ей высказать все, поэтому Тхоржевский подытожил сам:
- Мы с Зосей просим нас извинить и прислать этого работника еще раз.
Файвеле был страшно смущен и обескуражен, что все так вышло, и я еле уговорил его пойти к ним еще раз. Конечно же, мы получили этот заказ и справились с ним наилучшим образом, Файвеле старался как никогда, а пани Зося все время опекала его, видно, нашла родственную душу, а при расчете не забыла и все его многочисленное семейство. Уж не знаю откуда, но пани Зося узнала и о моей язве, вот тогда очередь дошла и до меня. Это она приготовила мне эту настойку по рецепту, который привезла из Польши, свою язву пани Зоси тоже вылечила этой настойкой.

Я вспомнила обо всем этом в 1990 году, когда мы собирались в Израиль. Документы были оформлены, и мы наконец-то решились провести ревизию домашнего скарба. Дошла очередь и до семейного архива: фотографии, письма, документы. В коробке из-под обуви хранились пожелтевшие от времени бумаги моих родителей. Среди счетов, справок, анкет по трудоустройству я вдруг обнаружила хорошо сохранившийся пригласительный билет на свадьбу, где Фейга-революционерка и Арон Соломонович выдавали замуж свою дорогую Сонечку. Сердце больно защемило – уже давно нет в живых ни мамы Сони, ни папы Гриши...

Потом мне попался в руки сложенный вчетверо листок, нижняя часть по сгибу была оторвана.
Я с трудом разбирала слова, написанные когда-то черными, а теперь выцветшими чернилами.
- Рецепт настойки от язвы – прочла я, справляясь с не совсем привычной для меня буквой ять.
В рецепте было восемь компонентов из трав, которых нужно было взять по четверти, настоять в четвертушке водки и через две недели начать принимать по рюмочке три раза в день перед едой. Ниже был перечень трав: трилистник, первоцвет, зверобой... оторванный конец рецепта был утерян и названия остальных трав так навсегда и остались для меня загадкой.