Броня

Она молчит, она тихонько сидит в своей комнате и молчит, у нее всегда одинаковое настроение, она спокойна и нетребовательна. Она ест, когда ей дают, и никогда ничего не просит, она молчит, отгородившись от всех памятью прошлого.

В 39-ом, когда в Польшу пришли русские, ее семью вывезли в еврейское местечко на Винничину. Там, в Польше, осталось все: дом, папина парикмахерская, детские привязанности и то необыкновенное чувство счастья, которое бывает только в детстве. Постепенно обустроились и на новом месте. Местечковые евреи приняли их хорошо и по-доброму. У них у всех была одна радость и одно горе – они все были евреями.

Ее отец и здесь начал заниматься своим любимым делом – стриг, брил, вынимая чудесные инструменты из чудесного чемоданчика. Она, как старшая в семье, тоже быстро освоила профессию и в свои пятнадцать лет уже смело стригла затылки, мастерски пощелкивая чудесными ножницами.

Дом, школа и новые друзья постепенно вытеснили прошлую жизнь, превращая ее во что-то нереальное. Реальным стало начало войны, которая докатилась и до местечка. Евреи крепко сидели на своих местах, не помышляя об отъезде, власти тоже не собирались никого вывозить, да и что вывозить – ни тебе заводов, ни ценного оборудования, а что евреи – они ничего не стоили.

Новые хозяева пришли с новыми порядками, эти новые порядки почему-то касались, в основном, только евреев. Их выгнали из домов и собрали во дворе местной школы.

Теперь они были все вместе, а место, где они были все вместе, стало называться гетто. Они пришли туда, откуда вышли. Их дома разграбили и сожгли, а потом принялись и за них самих: согласно новому порядку их надо было сортировать. Сортировка, по существу, заключалась в том, кого убить раньше. Раньше убивать надо было самых слабых – стариков и детей. Их сгоняли в ближайший лес, расстреливали и сваливали в огоромную яму, зараннее вырытую . В этой яме уже лежали мама, папа, сестра и трехлетний братишка. Она осталась одна, одна с папиным чудесным чемоданчиком. Немцы, оказывается, тоже чем-то были похожи на людей: они ели, одевались, обувались и даже стриглись. В гетто еще были живы портные, сапожники и она, ловко стригущая затылки, теперь украинские и немецкие, которые ничем не отличались от еврейских, только лица – лица были другие, именно в них теперь сосредотачивалась еврейская жизнь и смерть.

Но надо было жить – не выживать, а жить: каждый день, каждый час, каждый вздох. Дыхание могли прервать в любой момент – украинские хлопцы с бритыми затылками делали это умело – покрепче схватить младенца за ноги и головой об стену, о, они были очень довольны эти украинские хлопцы, если все получалось с первого раза. Евреев оставалось все меньше и меньше и среди них бывший сосед-сапожник, в лесу в той же яме у него уже лежали мать с отцом и жена с двумя детьми. Мир сапожника сузился до пары добротных сапог и прочных набоек. Для надежды оставался узкий промежуток между сапогами и набойками.

Но чего стоит одна надежда, она ничего не стоит, и тогда появилось припрятанное золото для покупки полицаев и для побега. Это золото предложили сапожнику вместе с приглашением бежать вместе, но он отказался и лишь попросил спасти соседку, ту самую, что все еще была жива. Окрепшая надежда с позолоченными крыльями открыла путь к спасению. Несколько евреев бегут из гетто, им удается спрятаться в лесу и пережить первую ночь на свободе.

Она бежит в числе счастливцев благодаря соседу-сапожнику, она свободна. Утром выяснилось, что свободна от всего и даже от крошечного узелка, что смогла прихватить с собой, и припрятанных двух золотых монет, что мать отдала ей, полагая, что это спасет ее.

Она была свободна, но в лесу было холодно и очень хотелось есть. Вдвоем с подругой они кружили по лесу, пока не вышли на украинское село. В селе было тихо, немцы сюда не наезжали, уж слишком много времени и сил отнимала у них борьба с евреями. Девочек приютила украинская семья, сначала одна, потом другая.

Выжила – картошка тоже еда, а юбка из мешковины - тоже одежда. Чего не смогла, так это есть сало, которое только и выручало украинские семьи, а она не смогла, но тоже выжила.

Освобождение пришло вместе с русскими, тогда верилось, что это свобода, по крайней мере, это уже была свобода передвижения, стены гетто раздвинулись до пределов одной, отдельно взятой страны и уже можно было в этих пределах куда-то идти. И она решила, что «куда-то» – это и есть то еврейское местечко и та яма в лесу, где лежали ее самые близкие люди. Идти было легко, груз ненужных вещей не давил плечи. Весь мир, по ее представлению, распался на живых и мертвых, но одних почему-то было больше, чем других. Мир не мог вытерпеть такого несоответствия.

Первый, кого она встретила в местечке, был сосед-сапожник. Мир остался доволен – равновесие было восстановлено.
- Ты ? – спросил сапожник
- Я. – сказала она и поняла, что шла именно к нему.
Свидетельство о браке, которое им выдали, значилось за номером один. И началась новая жизнь – долгая и счастливая.

Первое время он работал в милиции, мотался по окрестным лесам, где еще отсиживались украинские хлопцы с крепкими затылками, брошенные бывшими хозяевами. Эти украинские хлопцы были испуганы и затравлены, но они еще стреляли в спину, когда к ним не успевали повернуться лицом.

Потом он вернулся к ремеслу и работал сапожником в Быткомбинате.
У них появились дети – мальчик и девочка, именно мальчик и девочка, что так соответствовало еврейскому закону: «Плодитесь и множьтесь». Она была счастлива, он никогда не называл ее по имени, а только «наша мама», она была для него всем, как и он для нее.

Его не стало в 86-ом, для нее, привыкшей к потерям, эта потеря стала самой тяжелой, она стала бояться оставаться одной, ночевать приходили внучки, меняясь по очереди. Они были хорошие девочки и сделав уроки, шли к бабушке. В доме становилось светлее.

Незаметно пришла перестройка и вместе с ожидаемой свободой выплеснулась ненависть, подавляемая страхом. Ненависть относилась к евреям и поползли по местечку слухи о новых погромах. Казалось, эти слухи сочатся тонкой струйкой из лесов, куда ушли украинские хлопцы с крепкими затылками.

Евреи засобирались в Израиль, благо, теперь было куда ехать.

Она сказала дочери, что еще одного погрома она не переживет. Стали собираться. Накануне отъезда в последний раз пошли в лес попрощаться. Евреи местечка приходили сюда каждую весну, все евреи местечка, здесь лежали их родные. Рожденные после войны дети и внуки хорошо знали эту дорогу и эту поляну. Только перед их отъездом в Израиль местные власти наконец-то решили поставить в лесу памятник на дармовые еврейские деньги.

Израиль встретил прибывших войной и тревогой, сиренами и противогазами в сумочках, но эта была другая война и другая тревога. Вскоре появилась квартира и работа, мелкие заботишки и большие заботы. Государство всеми силами пыталось помочь вновь прибывшим евреям, оно щедро раздавало ярлыки и соответственную денежную компенсацию – кому за эвакуацию, кому за гетто.

Деньги были нужны семье, и дочь предложила попробовать собрать документы. Пошли конверты, марки, запросы, ответы. Израильские чиновники требовали бумаг, свидетели им не годились. Из местечкового Совета пришло письмо, где говорилось, что в списках граждан проживающих до войны, ее фамилия не значилась.

Так она и затерялась между освобожденной Польшей и свободной Украиной. Бумаге было неважно, кто лежал в лесу, в общей яме, там их просто не могло быть.

– Как же так? – то ли спросила, то ли сказала она и замолчала.

Врачи говорят, что у нее отмирают клетки мозга, наверно это лучшее, что можно для нее сделать. Она молчит, сидя в своей комнате.
- Мама, внуки пришли, - говорит дочь
- Внуки пришли, - эхом повторяет она
- Это Ирочка, а это Алинка, посмотри мама, какие они взрослые!
- Они взрослые, - говорит она и смотрит на внучек, младшая в солдатской форме, ее служба скоро закончится.

Иногда она говорит что-то на идиш, именно этот язык остался в ее памяти, язык польских и украинских местечек. Она тихая и спокойная старушка, одна из миллионов евреев изгнания, которые вернулись на свою землю.