Режиссер Борис Коган и Антигона.

Мы разговариваем с Борисом Коганом, режиссеров Йокнеамского театра "Гортей" через неделю после премьеры спектакля "Антигона" Жана Ануя. Постпремьерные страсти немного улеглись, поутихли всплески эмоций, затихли восторженные и негодующие голоса, пришло время раздумий и размышлений. С Борей я знакома уже пять лет, что немало по израильским меркам, поэтому без излишней галантности начинаю беседу.

Как давно ты заболел театром?

Мне было тогда лет 15-16 лет, диагноз – я режиссер, я поставил себе сам, на основе своего личного самодовольства. Все это случилось в моем родном городе Одессе, в пионерском лагере, куда я ездил каждый год, начиная с шести лет, и где директором работала моя первая учительница. Мои инсценировка на темы сказок с вкраплениями злободневных моментов были настолько удачны и успешны, что я решил – режиссер это моя профессия. Смех, аплодисменты, первый успех – закрепили мое решение, и вот до сих пор не могу остановиться.

Уезжая из Одессы в Израиль в 98-ом году, после разочарований с собственным театром в Питере, был ли ты уверен, что снова вернешься в режиссуру?

Я был абсолютно уверен в обратном, я все это даже не предполагал. Одно я знал точно, что на иврите я вряд ли смогу делать свой театр, поэтому даже не взял никакой литературы. Сам теперь приятно удивлен случившемуся. Я практически ничего не знал об Израиле и, конечно же, не ожидал увидеть такого количества русскоговорящих израильтян. Израиль для меня был тайной за семью печатями.

С чего начинался твой театр в Израиле?

С полной бестолковщины. Идея создания театра, казавшаяся тогда бредовой, первой посетила Хану Коренберг, тогдашнего руководителя местной абсорбции и члена местного совета. Конечно не без подачи моей мамы. В начале декабря 98-го, через две недели после приезда, Хана озаботила меня тем, что надо ставить Пурим-Шпиль, что это такое Пурим, да еще и Шпиль, тогда мне было неведомо. Хана убедила меня, что я смогу быстренько написать что нужно и также быстренько поставить.

Я думаю, что это была самая большая авантюра в моей жизни, то, что было дальше вообще, вспоминаю как страшный сон. Я что-то написал для 20-ти человек, они ходили по сцене с плакатами. Я пытался понять, что происходит в стране, а тогда кипели предвыборные страсти, вот я и веселился по этому поводу. Мне указали, что это не политкорректно. Тогда я написал какую-то глупость, основываясь на старых анекдотах. Репетиции происходили тоже странным образом – люди приходили и исчезали, а потом и репетиции прекратились. Кончилось все тем, что на вечер продали билеты, и хода назад уже не было – вечер начинался в восемь, в половине восьмого я роздал тексты. Мои первые актеры в Израиле вышли с этими текстами. Мне было не совсем весело в тот Пурим. После этого Хана в очередной раз обратилась с предложением о театре, я отказывался, она уговаривала, тогда я поставил условие – сначала люди, а потом репетиции. На этот раз все было более организованно, но не менее бестолково. Это был ответный визит в Нагарию с очередной дребеденью, которую я написал после выступления в Йокнеаме их агитбригады.

После всего этого ты и решил, что первым спектаклем будут французские площадные фарсы?

Причина была более простая – у меня с собой, кроме этих фарсов никакой литературы не было.

Сначала французские фарсы, потом "Антигона" Жана Ануя, кто выбрал эту пьесу?

Опять выбрал я, но в случае с "Антигоной", я исходил из количества актеров, которые к тому времени были в коллективе.

Ты начинаешь видеть спектакль с первого прочтения или это происходит по какой-то другой индивидуальной схеме?

Я увидел спектакль с первого прочтения "Антигоны", она легла сразу, зацепила сразу, а решение пришло в считанные дни. После этого пришло решение спектакля и актерская раскладка. Спектакль я поставил так, как задумал в самом начале, потом была масса мизансцен, но они не изменили моего первоначального видения. Оформление спектакля, пластику, пространство я увидел сразу. К сожалению, я могу работать и по другому, но это гораздо тяжелее, так называемая работа рациональная, от ума, профессионализма и мастерства для этого мне хватает. А с Антигоной наиболее верное решение пришло сразу.

Это состояние можно назвать вдохновением?

Я не люблю этого слова применительно к себе, но и другого не подберешь, да наверно, это можно назвать вдохновением.

Спектакль живет в твоем воображении уже с конкретными актерами или кто они, ты решаешь потом?

Спектакль не может жить без актеров, он сразу живет с актерами. Я не умею работать с абстрактными актерами, а сразу отталкиваюсь от конкретного, что они могут, зная их возможности и потенциал, хотя попадание иногда бывает, а иногда нет. В данном спектакле произошло точное попадание.

Актеры, они твои единомышленники или фигуры, которые ты с легкостью передвигаешь, как по шахматной доске?

Я за симбиоз в творчестве, я не отношу себя к режиссерам-диктаторам, но иногда приходится применять силу и жесткость, но актеры не пешки на доске, это однозначно, я к ним так не отношусь. Я отношусь к актерам уважительно, хотя актеры могут считать совсем по-другому. Механику, как я ставил спектакль, я не могу проанализировать, почему на сцене происходит все так или иначе, я тоже не знаю, точно также я не могу объяснить, как я ко всему этому пришел и как это придумал.

О чем твой спектакль "Антигона"?

О всевластии и власти.

Твоя Антигона вышла победительницей из всей этой истории?

Да, для меня Антигона – победительница, человек, вырвавшийся из-под гнета власти, но то, что получилось решать зрителю.

События в спектакле, не далеко ли это все для нас?

Датское королевство тоже не близко… да, разве дело в греческих царях… вечные проблемы потому и вечные, что о них можно говорить в любое время. Театр организм достаточно чувствительный к событиям, происходящим в мире и обществе. Мой первый спектакль "Любовный парафраз" – фарсы, он легкий, веселый и более живой, а ставил я его в более трагической ситуации, чем теперь, начало интифады, теракты перемежающиеся с болью утраты и безнадежностью, требовали отдыха для эмоций и нервов. Сейчас период большего осмысления происходящего, пошла защитная реакция от нахлынувших проблем. За смех уже не спрячешься, пришел момент анализа, может, достаточно жесткий по отношению к окружающим, но нельзя жить в пустоте. Фарсы прятали нас от царившей ситуации, мы веселились, хоть как-то пытались забыться, но нельзя жить в мире иллюзий, надо искать выход, который не всегда приятен, иногда это шоковая терапия – поэтому мы и пошли на трагедию.

Спектакль "Антигона" для любой публики, он не требует какой-либо специальной подготовки, все-таки греческие имена, символы, понятия?

Нет понятия "элитарный театр" или кино, а все то, что господа художники говорят, что это элитарно, так они просто лукавят сами с собой. Дело не в знаменитой ленинской фразе: "Искусство принадлежит народу", не об этом речь, а о том, что зритель всегда прав. Со зрителем надо вести прямой разговор, и если ты ведешь игру честно, то тебя понимают. Театр – искусство сиюминутное, т.е. ставится для сегодняшнего зрителя. Но если мы ставим это, то только потому, что это интересно сегодня, а костюмы, имена, эпохи, не имеют значения, хотя они и могут помогать, но только для того, чтобы акцентировать те вопросов, которые мы себе задаем, когда беремся за тот или иной материал. Неважно, что в "Антигоне" другая эпоха, мы не музей этнографии, театр решает другие проблемы. Вообще, основная задача театра – развлекать, и можно это делать любым жанром.

Во время премьеры ты находился в зале, ты ощутил дыхание зрителя?

В зрительном зале, в начале второго акта стояла такая тишины, что казалось ее можно резать ножом, а потом аплодисменты, прямо по ходу действия, когда зритель ловил каждое слово. Это и ответ на все вопросы, получилось то, о чем мы говорили, было тяжело, больно смотреть, но это было нужно. Тогда я это почувствовал. Тишина зрительного зала носила ярко выраженный характер сопереживания, а это и есть цель театра, и, по-моему, это получилось.

В Израиле тебе довелось работать и с театром "Ковчег" Семена Злотникова. Как это все случилось?

Все случилось совершенно случайно и спонтанно. Спектакль по пьесе Семена Злотникова "Жизнь полосатая", который я поставил, сейчас довольно успешно идет в Израиле. Раньше я не был лично знаком с Семеном, хотя за его драматургией следил давно, и его произведения мне всегда были интересны. Я благодарен судьбе, что мне довелось поработать не только с его драматургией, но и с ним лично, и это было интересно. Да и работа с актерами его театра мне многое дала, я многому научился. Приятно и то, что предложение поработать происходило от него самого, меня ему порекомендовали наши общие друзья и, я думаю, наше совместное творчество было удачным.

Театр, о котором ты мечтал, состоялся в Йокнеаме?

Строительство театра дело длительное, с полной откровенностью могу сказать, что ростки и зачатки театра увидели на премьере все: и я, и зрители. Театр уже близко, но насколько он близко, сказать трудно. Театр – это не только коллектив единомышленников, но и высокий уровень профессионализма, к которому мы идем. То, чего я не ожидал, уезжая в Израиль, произошло, теперь я уверен, что здесь может быть все, только для этого, как говорят в Израиле, нужен мазаль, если он есть, то все получится. Я реально смотрю на вещи – не каждый Йокнеам имеет свой театр. Для меня период ожидания был довольно длительным, но одно я точно знал, занимаясь уборкой, сваркой или электроникой, как сейчас, что никто так просто с театром не расставался и с этого дела не соскакивал. Могу только порадоваться, что в последнее время все складывается неплохо, мне по-крупному повезло, я смог встретиться с людьми, которые так же преданны театру, как и я.

И последний вопрос: планы на будущее?

Планы наполеоновские, а вообще, если серьезно, то серьезно думаю над комедией. Уже есть ощущение, что решил, и думаю, это будет – безумно смешно!